Бедная бабушка кормила голодных двойняшек — спустя 20 лет к ней подъехали два Lexus

— Спасибо. А вы чего тут вертитесь? Третий раз вижу.

Старший дёрнул плечом:

— Просто так.

Она знала «просто так». Завернула две картофелины в газету, сунула огурец.

— Завтра придёте — ящики потаскаете. Договорились?

Они схватили свёрток и смылись, не сказав ни слова.

Вечером, когда Антонина тащила бак с водой, они появились снова. Молча взяли, донесли. Старший полез в карман, достал две медные монетки — старые, стёртые

— Это отцовские. Он пекарем был, потом ушёл из жизни. Мы их не отдадим, но можете посмотреть.

Она поняла: это всё, что у них есть.

Степан и Егор приходили каждый день. Антонина кормила их тем, что приносила из дому, они таскали мешки и ящики. Ели быстро, не поднимая глаз. Однажды она спросила:

— Где ночуете?

— В подвале на Заводской, — ответил Егор. — Там сухо, не переживайте.

— Как же я переживаю. Поэтому и спросила.

Степан поднял голову:

— Мы не попрошайки. Вырастем — откроем пекарню. Как у отца.

Антонина кивнула. Не стала расспрашивать. Видела — держатся, не расслабляются. Дисциплина у них железная.

Но на рынке её начал доставать Василий Кузьмич, вахтёр. Его жена торговала солёной рыбой, покупателей не было. А у Антонины — очередь. Он проходил мимо, бросал:

— Благотворительницу из себя строишь? Оборванцев кормишь?

— Не твоё дело.

— Ещё как моё. Порядок тут я блюду.

Он записывал что-то в блокнот, смотрел на мальчишек долго и брезгливо. Антонина чувствовала — замышляет гадость. Но не думала, что настолько.

Всё случилось в среду. К лотку подъехала машина, из неё вышли две женщины и участковый. Степан и Егор складывали ящики. Замерли.

— Степан и Егор Ковалёвы?

— Да, — ответил старший.

— Собирайтесь. Едете в учреждение.

Антонина шагнула вперёд:

— Куда едете?! Они со мной, я за них отвечаю!

— Вы эксплуатируете несовершеннолетних, — женщина кивнула на Василия Кузьмича, который стоял у вахты, скрестив руки. — Поступил сигнал. Дети должны быть под надзором государства.

— Я их не эксплуатирую! Я кормлю!

— Тётя Тоня, не надо, — тихо сказал Степан. — Не связывайтесь с ними.

Егор молчал, только сжал кулаки. Его взяли за плечо, повели к машине. Антонина бросилась следом, схватила женщину за рукав:

— Подождите! Я могу оформить опеку, я…

— Вы пенсионерка. Не подходите. Дети будут определены отдельно, в разные учреждения.

Василий Кузьмич жил через улицу. Постарел, но иногда о мальчишках напоминал. Встретив Антонину, говорил:

— Ну что, Савельевна, всё о своих бродяжках вспоминаешь?

Она молчала. Сил отвечать не было.

В субботу, когда Антонина копалась в грядках, на улицу въехали две машины. Чёрные, огромные, блестящие. Такие здесь никогда не появлялись. Соседи повыходили на крыльцо.

Машины остановились у её калитки.

Вышли двое мужчин в костюмах. Высокие, одинаковые, с родинками под левым глазом. Антонина выпрямилась, и лопата выпала из рук.

— Тётя Тоня?

Голос дрогнул. Она узнала их по глазам — те же, что двадцать лет назад.

— Степан?

Он кивнул. Егор стоял рядом, молчал, но губы расплылись в улыбке. Потом Степан шагнул вперёд, полез под рубашку и достал цепочку. На ней — медная монета. Та самая.

— Мы с Егором носим. Не расстаёмся.

Антонина обняла их обоих, и они стояли так долго.

Соседи смотрели, не понимая. Потом Егор отстранился, вытер лицо ладонью:

— Мы вас три года искали. Рынок снесли, все разъехались. Пробивали через архивы, через старые адресные книги. Думали — не найдём.

Степан взял её за руку: