Цена фамилии Харрингтонов

 

Хрустальная люстра всё ещё мерцала над длинным столом, но её свет уже не казался праздничным: он дрожал, отражаясь в блестящем мраморе, где расплывалось тёмное пятно крови. Казалось, сама роскошь дома Харрингтонов вздрогнула — стены, привыкшие к безупречному порядку, стали свидетелями того, что никто из них не забудет.

Элена лежала на холодном полу, хватая воздух, будто каждая новая волна боли рвала её изнутри. В глазах — ужас, растерянность и отчаянная, почти животная защита маленькой жизни, скрытой под её сердцем.
Кристофер держал её лицо ладонями, повторяя одни и те же слова:
— Я здесь. Я с тобой. Дыши, любимая. Держись.

Но Элена не слышала его — слышала только биение собственной крови, шум в ушах и глухие крики гостей, что отражались эхом в огромном зале.

Беатрис застыла неподвижно, как мраморная статуя. Она смотрела на распростёртую на полу невестку, и её глаза — те самые холодные глаза, что годами правили семьёй — впервые дрогнули.
Но слова, что она произнесла, лишь разожгли взрыв:
— Я… я не думала, что она упадёт. Это была… неловкая шутка…

Кристофер резко повернулся. Его лицо исказилось.
— Шутка?! Мама, она беременна! Она могла… она могла…

Голос сорвался, становясь яростным, отчаянным. Он впервые в жизни посмотрел на мать так, словно видел перед собой чужого человека.

Один из гостей — старый друг семьи, мистер Лоусон — попытался вмешаться:
— Беатрис, вы… вы действительно заметили, что она пыталась сесть…?
Но женщина лишь открыла рот, будто и сама не понимала, что заставило её вырвать тот стул. Импульс? Ненависть? Зависть? Нечто гораздо темнее?

Сирены скорой помощи разрезали вечер, будто чьи-то крики продолжались за стенами дома. Фельдшеры ворвались в зал, словно ветер, который срывает пыль веков.

— Её надо немедленно в госпиталь! — воскликнул один из них, увидев кровь.
— Пульс учащён. Давление падает. Схватки нерегулярные… Везём!

Кристофер помог поднять Элену на носилки. Она стонала, кусая губы, но когда его пальцы коснулись её руки, она прошептала:
— Нашей девочке… плохо… я чувствую…

— Нет. Нет, слышишь? — говорил он, задыхаясь от страха. — Я рядом. Мы спасём нашу малышку. Я обещаю.

Когда носилки катили к дверям, Беатрис шагнула вперёд — словно хотела что-то сказать. Может быть, извиниться. Может быть, удержать сына.
Но Кристофер, с глазами, полными огня и боли, прошёл мимо неё, будто уже покинул дом навсегда.

Последнее, что услышали гости, прежде чем двери захлопнулись:
— Если с ними что-то случится, мама… я никогда тебе этого не прощу.

А затем дверь хлопнула, и тишина накрыла столовую, где всё ещё стояли блюда, недопитое шампанское — и один пустой стул, что всё ещё лежал на полу.

Скорая мчалась по ночному городу, и каждое её резкое движение отзывалось в теле Элены болью, которую она уже не могла сдерживать. Она вцепилась в край носилок, пытаясь удержаться в сознании, но тьма постоянно подступала. Лишь один звук удерживал её здесь — голос Кристофера, который повторял:
— Держись, милая. Держись ради нашей девочки. Мы рядом. Мы едем.

Но в её глазах стоял только страх.
— Крис… я… я чувствую, что что-то не так… — прошептала она, и слеза скатилась по её бледной щеке.

Фельдшер посмотрел на монитор.
— Открытие увеличивается. Похоже на преждевременные роды. Кровотечение средней интенсивности… — Он бросил быстрый взгляд на Кристофера. — Готовьтесь ко всему. Мы сделаем всё возможное.

Эти слова пронзили Кристофера словно ножом. Он сжал руку Элены так, словно мог удержать её и ребёнка одной лишь силой своей любви.

Когда они ворвались в отделение неотложной помощи, врачи забрали Элену мгновенно. Кристофер хотел идти за ними, но одна из медсестёр решительно преградила путь.
— Вы не можете туда, сэр. Подождите здесь.

— Она одна! Она в ужасе! А моя дочь… моя дочь… — голос его сорвался, хриплый, ломкий.
— Мы сделаем всё, что возможно. Пожалуйста, позвольте работать.

Двери закрылись.

И Кристофер остался один в ярко освещённом коридоре, где пахло антисептиками, надеждой и страхом. Он обхватил голову руками и впервые позволил себе всхлипнуть. Ему казалось, что вся жизнь рушится. На празднике должны были поздравлять его с повышением — а он сидел на пластиковом стуле в больнице, молясь, чтобы жена и дочь остались живы.

Телефон зазвонил. На экране — «Мама».

Пальцы дрогнули. Он не хотел говорить с ней. Не сейчас. Не после всего. Но внутри жила слабая надежда, что она наконец осознает, что случилось.
Он ответил.
— Кристофер… — голос Беатрис дрожал. Не от слёз — их у неё не было, — а от страха потерять контроль над ситуацией. — Как она?

— Она кровоточит. Она рожает. Ты понимаешь, что ты сделала? — прошипел он.

Пауза.
— Это была ошибка, сын. Я… я хотела, чтобы она… поняла своё место. Она слишком быстро вошла в семью…

— ПОНЯЛА СВОЁ МЕСТО?! — выкрикнул он так громко, что медсестра обернулась. — Она носит МОЕГО ребёнка! Мою дочь! И если они погибнут…

Он оборвал себя, чувствуя, что слова становятся слишком тяжёлыми.
— Не звони мне больше, мама. Не сейчас.

Он отключился.

В этот момент врач вышел из операционной. Лицо его было сосредоточенным, но в глазах читалась тревога.

— Господин Харрингтон? Вам нужно успокоиться и выслушать внимательно.

Кристофер поднялся. В груди сжалось.

— Мы делаем экстренное кесарево. У ребёнка слабая сердечная деятельность. У вашей жены… кровопотеря значительная. Мы боремся. Но вам нужно быть готовым. И к хорошему, и к плохому.

Мир остановился.

Кристоферу казалось, что он больше не дышит.
Он прошептал:
— Спасите их… хоть одну из них. Пожалуйста.

Это был момент, когда самые сильные люди становятся бессильны.

Часы тянулись бесконечно.

Дверь снова открылась.

— Мы извлекли ребёнка, — сказал врач тихо. — Девочка жива… но в критическом состоянии. Сейчас мы боремся за вашу жену.

И тогда Кристофер впервые почувствовал не просто страх — а ужас. Настоящий, ледяной.

И ненависть. К своей матери. К её жестокости. К той секунде, что изменила всё.

Коридор перед операционной казался бесконечным. Лампы гудели, воздух дрожал, а каждое движение стрелок часов будто резало по нервам. Кристофер стоял у стены, держась за поручень так сильно, что побелели костяшки пальцев. Он молился — впервые за многие годы, без слов, только с болью, которая сжимала сердце.

«Пусть они будут живы… обе… прошу…»

Сквозь стекло окна новорождённых он видел крошечную фигурку в инкубаторе. Его дочь. Такая маленькая, будто состояла из одних только дыханий и надежд. Рядом стояла медсестра, проверяя аппаратуру.

— С ней всё… совсем плохо? — спросил он, не узнавая свой голос.

— Она борется, — сказала медсестра мягко. — У неё очень сильная сердечная аритмия и лёгкие пока не работают самостоятельно. Но дети иногда удивляют нас. Особенно те, за кого борются родители.

Кристофер кивнул, но взгляд его снова упал на закрытые двери операционной.
— А моя жена? Прошу… скажите хоть что-то…

— Мы сообщим, как только появится новость. Держитесь.

Но как держаться, когда жизнь висит на тончайшей нити?

Дверь наконец открылась. Из неё вышел хирург — тот самый, что спасал их обеих. На его лице была печаль, но не та, что приносит смерть. Скорее — усталость после длинной битвы.

— Господин Харрингтон, операция закончена.

Кристофер словно потерял опору под ногами.

— Говорите… — выдохнул он.

— Мы остановили кровотечение. Состояние Элены тяжёлое, но стабилизируется. Её подключили к аппарату, она в медикаментозном сне. Сейчас всё зависит от того, как организм будет восстанавливаться ближайшие часы. Но… она выжила.

Кристофер закрыл глаза, и впервые за эту долгую ночь по его лицу побежали слёзы облегчения.

— Спасибо… Господи… спасибо…

Когда его пустили в палату интенсивной терапии, он подошёл к Элене медленно, будто боялся, что прикосновение разобьёт её. Она лежала бледная, как фарфор, но живая. Он взял её руку в свою и прошептал:
— Мы сделали это. Ты слышишь? Наша девочка пришла в этот мир. Она борется, как ты. Она такая же сильная.

Тишина отвечала ему. Но даже молчание рядом с ней было лучше, чем пустота.

Кристофер сидел несколько часов, не двигаясь, просто держал её руку. И впервые за всё это время позволил себе думать о том, что будет дальше.

О матери.

О том, что теперь неизбежно изменилось навсегда.

Утром он вышел в холл больницы. Беатрис сидела на скамье, ссутулившаяся, постаревшая будто на десять лет за одну ночь. Рядом стоял её водитель — видимо, боялся оставить хозяйку одну.

Когда Кристофер подошёл, она подняла глаза.
— Сын… пожалуйста… скажи…

— Они живы, — холодно ответил он. — Благодаря врачам. Не тебе.

Слёзы выступили в уголках её глаз — редкое зрелище.

— Я… я совершила ужасную ошибку. Я не думала, что всё зайдёт так далеко. Я пыталась… сохранить наш статус… нашу семью…

— Семья? — Кристофер наклонился ближе. — Семья — это не стены и не фамилия. А ты едва не уничтожила мою.

Беатрис протянула руку:
— Позволь мне исправить…

Он отступил.
— Это не тебе решать. Это — ей. И моей дочери, которая ещё борется за жизнь.

Он повернулся уходить, но остановился и сказал:
— Пока что единственное, что я прошу — держись от нас подальше. Это не наказание. Это защита.

Беатрис закрыла лицо руками. Но времени жалеть её не было.

В отделении неонатологии маленькая девочка лежала в инкубаторе. Когда Кристофер подошёл, медсестра улыбнулась:
— Она стабилизировалась. Маленькая боец.

Он поднял глаза к стеклу, и в груди у него поднялось то чувство, которое он не мог описать словами.
Надежда.

— Здравствуй, моя девочка, — прошептал он. — Мы рядом. И мы будем бороться вместе.

Семья Харрингтонов начала новый отсчёт. Тот, где любовь ценилась выше власти, а родители — выше фамилии.

И где никто больше не позволит выдернуть почву из-под ног тех, кого любит.