Anna
Богатая свекровь запретила сыну забирать невестку с двойней из роддома — пока не увидела запись с камеры
— Безродная.
Анна замерла у входа в туалет. Голос свекрови был тихим, но каждое слово втыкалось, как гвоздь.
Тамара Степановна стояла у зеркала и говорила в телефон, не оборачиваясь:
— Из интерната, представляешь? Никого у неё нет. Подцепила Андрюшу, залетела специально. Я проверяла — двойни у них в роду не было. Чужие, наверное. Но он слабак, повёлся.
Анна прижала руки к животу. Восемь месяцев. Платье давило на рёбра. Ноги гудели так, что хотелось сесть прямо на пол.
Свекровь повернулась и увидела её. Лицо не изменилось. Убрала телефон.
— Тебе плохо? Ну иди, иди отдохни. Только не сиди за столом, ты гостям аппетит портишь. Вызвать такси?
Анна кивнула. Вышла. В зале гремела музыка, Андрей сидел красный, с рюмкой беленькой, и орал тост. Он не поднял глаза, когда она прошла мимо.
Такси подали через десять минут. Анна села на заднее сиденье и только тогда поняла, что плачет.
Роды начались ночью, резко, с удара в спину, от которого перехватило дыхание. Анна вызвала скорую сама, дрожащими руками набрала номер Андрея. Недоступен.
Позвонила свекрови.
— Тамара Степановна, у меня схватки. Андрей не берёт трубку.
— Он в командировке. Важные переговоры. Не мешай ему, Анна. Скорую вызвала? Ну вот и езжай. Мы потом подъедем.
Не подъехали.
В родзале было холодно, пахло хлоркой и чем-то металлическим. Врач работал молча. Медсестра смотрела в сторону. Когда Анне положили на грудь двоих — мальчика и девочку, мокрых, тёплых, орущих, — она поняла, что никого больше нет.
Первые три дня телефон молчал. На четвёртый Анна позвонила сама.
— Андрей, нас скоро выпишут.
Пауза. Долгая. Потом голос свекрови на фоне:
— Не смей туда ехать. Слышишь? Документы не готовы, анализ ДНК не сделан. Пусть сидит там, пока не докажет.
— Ань, — голос мужа был вялым, пьяным. — Мать говорит, документы не в порядке. Ты там побудь пока, ладно? Я потом заеду.
— Когда потом?
— Ну не знаю. Когда разберёмся.
Он повесил трубку.
Клавдия работала на раздаче, но задерживалась у палаты Анны каждый день. Приносила термос с бульоном, печенье, салфетки.
— Одна совсем?
— Одна.
— Муж где?
— Не знаю.
Клавдия молчала. Потом вытащила из сумки пелёнки.
— Вот. Мои старые. Стираные, но целые. Бери.
Когда Анну выписывали, Клавдия привела брата. Степан был высоким, сутулым, с хромотой на левую ногу. Говорил мало. Взял сумки, потом люльки с детьми. Нёс осторожно, прижимая к груди.
— Вы где живёте?
— Комната. В коммуналке.
— Понятно.
Они ехали молча. Степан не задавал вопросов. У подъезда поднял люльки на третий этаж, не жалуясь на ногу. Поставил в комнате, осмотрелся.
— Батареи чуть теплые. Обогреватель купите.
— Куплю. Спасибо вам.
Он кивнул и ушёл.
Через неделю пришёл Андрей. Трезвый, злой, с телефоном в руке.
— Мать видела запись.
Анна качала девочку. Мальчик спал в углу.
— Какую запись?
— С камеры у роддома. Охрана прислала ей, она его просила проследить. Ты с каким-то мужиком вышла. Он детей нёс. Кто это?
Анна замерла.
— Брат той женщины, что меня кормила. Ты же не приехал. Он помог.
— Помог? Он тебя из роддома забрал, как жену. А я что, дурак?
— Ты не приехал, Андрей. Мать тебе запретила.
— Она не запрещала! Она сказала подождать, пока анализы будут готовы.
— Какие анализы? Это твои дети.
Андрей шагнул вперёд, поднял руку, но остановился. Посмотрел на младенцев.
— Мать говорит, подавать на развод. Говорит, ты всё подстроила. Что я тебе жизнь испортил.
Анна посмотрела на него. На красные глаза, на трясущиеся руки, на старую рубашку.
— Тогда подавай.
Он развернулся и ушёл, хлопнув дверью.
Тамара Степановна вела родительское собрание в школе номер семнадцать. Она любила такие мероприятия — стоять у доски, говорить, чувствовать, как все слушают